August 28th, 2016

Ширится, растет заболевание…

Ширится, растет заболевание…
Эпиграф: «Я хотел бы умереть как мой дед - мирно, во сне, а не кричать от ужаса, как пассажиры машины, которую он вел».

Году в две тысячи восьмом, на фоне зарождающегося кризиса, порожденного кознями спортобесов, жаждущих уничтожить честных людей всего мира, после событий, описанных в рассказе «А будет лето – поедем на дачу?», попал я в больницу. Дело обстояло примерно так. Работать я начинал рано, поэтому сидел себе, спокойно работал, никому не мешал. Пришедшие же позже коллеги стали на меня странно смотреть. Оказывается, у меня голова раздувалась. Так как идти в травмпункт я категорически отказался, и вообще посоветовал им заниматься работой, а не рассматриванием меня, то вызвали нашу местную «скорую помощь». Врач сделала укол супрастина, сказала, что надо везти в поликлинику, так как она не знает, что со мной, а голова продолжает раздуваться. Отвезли, сдали врачу, уехали. Та тоже влепила мне укол и сказала, что надо везти в больницу, так как давление у меня уже пред инсультное. Вызвала очередную «скорую помощь». «Скорая» на преодоление расстояния, которое я пешком прохожу за пятнадцать минут потратила ровно пятьдесят семь минут (хотя водитель вовсе не эстонец был).

Положили меня на носилки, привезли в приемный покой. Голова к тому времени напоминала перевернутый усеченный конус, вдобавок, кожа на голове стала лопаться с обильным выделением межклеточной жидкости. Если бы меня увидел в тот момент какой-нибудь Спилберг, то главная роль в фильме про инопланетных агрессоров была бы мне обеспечена. Около часа в приемном покое решали, куда меня деть. Вызвали аллерголога. Та категорически заявила, что это вовсе не отек Квинке, а солнечный ожог и надо отдавать меня хирургам. Повела к хирургам, а это совсем в другом здании. Привела. Заведующий отделением посмотрел и сказал, что это не солнечный ожог, а отек Квинке. Еще полчаса занял спор двух «эскулапов», перемежаемый перечислением своих заслуг и достижений на ниве клятвогиппократничества (возможно не последнюю роль сыграла и моя неудачная шутка при встрече с хирургом в виде реплики: «Привет братьям по разуму!»).

Победила грубая мужская сила в лице хирурга. Аллерголог, бормоча тихие проклятия, повела меня, пугая встречных, я добавлял свое неизменное: «Привет братьям по разуму!», в пульмонологическое отделение. Там меня уложили на койку, влепили с десяток уколов, включая диуретик, и прицепили ко мне капельницу. От предложенного катетера я любезно отказался. Кому хоть раз его вставляли, а уж тем более вынимали, уверен, меня поймут. К вечеру отек наполовину спал. Назавтра мне поменяли «схему лечения», добавив таблетки. Причем, когда мне на третий день пришла сестра и сделала уколы, я спросил:

- А «горячий»[1] где?

- Вам не положен!

- Как не положен? Вчера кололи.

- Ну не знаю.

В общем, сходила, проверила - приходит:

- И правда, положен. Спасибо что сказали!

При этом параллельно наблюдаю лечение других пациентов. Привезли парня с воспалением осложненным. Просит сделать обезболивающий укол: «Как вчера». Названия препарата не помнит. Сходили, посмотрели по истории болезни и говорят: «А вам вчера не кололи никакого обезболивающего!!!». Вся палата видела, как кололи – просто кто-то забыл занести в историю. Дальше - больше. На третий день разрешили ходить на уколы самостоятельно. Зашли мы толпой с разных палат в комнату. Шприцы лежат сплошняком. Мы совершенно произвольно становимся в очередь на уколы, сестра колет совершенно не глядя кому и что. Ну, думаю, может всем одно и то же колют. Вышли – спросил. ВСЕМ, оказывается, РАЗНОЕ ЛЕКАРСТВО!!! Уж кому там чье попало может только вскрытие определить.

Мне же тем временем опять схему лечения поменяли, заодно кучу анализов мне выписали, и процесс выздоровления остановился. Как спала опухоль в первый день, так на том же уровне и осталось всё. Пришлось идти к этому светилу мировой аллергологии и требовать, чтобы лечили как в первый день. После угрозы обратиться в прокуратуру ОНА пошла навстречу моим пожеланиям. В итоге, за день моя голова приобрела первоначальный вид, но выписать меня в связи с наступившими первомайскими праздниками не смогли. После праздников всё же выписали, признавшись, что так и не поняли, что же со мной было. На вопрос, как же меня лечили, не зная от чего, врач ответила: «Ну, помогло же!». Вот такая медицина. И это не считая питания, немногим отличавшегося от питания заключенных в концлагере, туберкулезника в активной форме, положенного в палату, а на завтра увезенного и последующей дезинфекции и прочих «приятных бонусов» от наших горячо любимых врачей.



[1] Укол хлористого кальция. Вызывает ощущение тепла, медленно распространяющегося по телу и местами переходящего в жар.

Зимняя сказка

Зимняя сказка

Когда я был маленьким, зимы были совсем другими. Настоящие русские зимы были, а не нынешнее слякотное недоразумение. Может виной тому нынешнее обилие асфальта и личных автомобилей, купленных на ворованные деньги, может геополитический крен в сторону Запада, последовавший после распада СССР, а может я просто вырос, но все-таки зимы ныне не те. Раньше бывало снега столько выпадало, что для того чтобы пройти к сараям приходилось снегоуборочную лопату на веранде держать. Иначе, по пояс в снегу не то что к сараям со скотиной, но даже и до туалета не доберешься. Зато честный физический труд с самого раннего детства сопровождал меня. Как встанешь часика в четыре утра, как пару тройку часов покидаешь лопатой снег, так сразу понимаешь, что нормальному человеку, живущему честной жизнью, никакой профессиональный спорт и даром не нужен.

А какие морозы тогда были. Бывало, такой мороз стоял, что деревья в лесу трескались. Вот про мороз собственно и пойдет рассказ. Я тогда классе в пятом учился. В школу ездить приходилось на совхозном автобусе за двенадцать километров в деревню А. А брат мой младший Пашка как раз учился в первом классе в начальной школе, расположенной в нашей деревне. Был он, как и все маленькие дети крайне любознательным, хотя и значительно запуганным при этом. И как все маленькие дети, в душе он был крайне непослушным. А мать, надо заметить, постоянно боялась, что мы простудимся, и поэтому заставляла даже в оттепель одеваться так, как будто на улице сорокоградусный мороз. Другой ее идеей фикс была ангина, которая якобы так и норовит свести нас с братом в могилы. Для профилактики этой зловещей ангины мы пару раз в неделю посвящали свои вечера дышанию над кастрюлей с распаренным картофелем. Возможно, определенная доля здравого смысла в этих ее опасениях была, если учесть, что за несколько лет до этого, когда мы еще жили в деревне П., я едва не умер от двухстороннего воспаления легких. В общем, спасала нас от простуды и ангины как умела.

Мать работала в бухгалтерии, расположенной в том же здании что и начальная школа, поэтому в школу и из школы Пашку водила. Однажды Пашка по пути из школы нашел где-то сосульку и, оправдывая название, взял ее в рот. Была тогда у него дурная привычка все что ни попадя тащить в рот. Мать, увидев воочию эту страшную попытку суицида, на некоторое время потеряла дар речи. Впрочем, глядя в безмятежные голубые глаза сына, обреченного умереть от коварной болезни, она быстро его обрела и обрушила на Пашку всю лавину своего красноречия, подкрепленного выражениями сугубо непечатными, которым самое место в лексиконе деклассированных элементов, но отнюдь не в словаре жены директора совхоза. Действуя по заветам русского «Домостроя» свои слова она подкрепляла подзатыльниками и оплеухами, ловко гоня пинками бедного ребенка, от ужаса перекусившего сосульку и проглотившего откушенный кусок, домой. Ходили по зимнему времени домой обычно через чужие огороды и дворы. Сначала двор/огород Сереги Корявого, потом пустырь за огородом Моргуна, потом пустырь между огородами Кольки Лобана и Ивана-автобусника, потом огород/двор Кольки Лобана. На протяжении всего этого пути словам матери активно вторили собаки, так что подходя к дому Пашка на всю жизнь понял, что кушать сосульки чревато.

Придя домой слегка успокоившаяся мать, глядя на дрожащего Пашку решила предостеречь его еще от одной опасности и объяснить, что на морозе нельзя не только сосульки сосать, но лизать железо. Так как в детстве она считала Пашку слегка туповатым ребенком, то решила НАГЛЯДНО продемонстрировать, что вот этого делать нельзя. Дверь нашего дома закрывалась на навесной замок и она не нашла ничего лучшего, как этот замок лизнуть. Нда… И этот человек учил нас что можно делать и что нельзя. Естественно, что язык, изрыгавший грязные ругательства неумолимыми и неподкупными законами природы мгновенно был наказан. Мать прилипла к замку. Пашка недоуменно наблюдавший эту картину, не мог понять в чем дело, подумал что мать так с ним играет, и не нашел ничего лучшего как взобраться на стоящую на крыльце лавку и тоже лизнуть замок. Язык штука нежная и деликатная, поэтому рваться, рискуя оставить часть его на подлом замке, никто из них не спешил.

Я, приехав из школы, застал неописуемую, воистину сюрреалистическую картину. Правда слова сюрреализм я тогда не знал, но глядя на брата и мать, примерзших языками к замку, интуитивно догадался, что нечто такое в мире существует. Простояв какое-то время в остолбенении и, убедившись, что я нахожусь в здравом уме, а они не шутят, я опрометью побежал в контору – звать отца. Отец мне сначала не поверил, но потом с неохотой потопал домой. С помощью паяльной лампы, разожженной отцом, Пашка и мать были наконец освобождены из ледяного плена. Об обстоятельствах, побудивших их совершить эту глупость, они долго молчали, дыша вечерами над распаренной картошкой и жуя чеснок для профилактики ОРЗ, и лишь через неделю вся эта история была поведана «широкой общественности» в лице меня и отца. Теперь и вы с ней знакомы. Что интересно так это то, что ни Пашка, ни мать тогда ничем не заболели. Ни зловещая ангина, ни ОРЗ, ни воспаление легких не смогли их осилить.

Тайна третьего окна

Тайна третьего окна
Нет, все-таки тема налоговой так же неисчерпаема как и тема зубодеров. Хотя, если подумать, тема зубодеров все-таки конечна – всего тридцать два зуба у человека. Налогов же можно содрать гораздо больше, чем зубов выдрать. Перехожу ближе к делу. В понедельник взял отгул дабы волею злой судьбы и непродуманных законов посетить налоговую инспекцию. Оформил документы в консалтинговой, прости Господи, фирме. Приехал непосредственно к мытарям. Прежде всего, обратил на себя внимание тотальный ребрендинг, еще раз, прости, Господи, да что за такое – скоро русских слов не останется в языке. Ребрендинг - очень тотальный. Раньше был длинный ряд окошек вдоль помещения. Ныне сделали семь окошек поперек, с креслами удобными, с врезкой стола и удобных диванов в центре этого пространства. Казалось бы, радуйся налогоплательщик! Укрепи сердце свое и с открытой душой предстань перед налоговым надзором. Ан нет. Как всегда: бочка дегтя в ложке меда.

Начать с того, что прием документов от налогоплательщиков с городской пропиской, (прошу прощения «регистрацией») ведется лишь в одном окне. Третьем. Оно и логично, конечно, налоговая инспекция то областная. Мало ли, что база единая. Одно окно и все тут. В итоге что? В итоге очередь. Причем характерная примета времени – «электронная очередь» работает лишь в отношении прочих семи окошек. В заветное же третье окошко очередь «живая», о чем с радостью поведала мне девушка на стойке рецепшена, осуществлявшая поддержку аппарата электронной очереди. Ну, очень жива, скажу я Вам. Очередь, а не девушка. Подобно громадной анаконде из голливудского блокбастера, чур меня, охватившая все помещение и тремя «кольцами» обвившая диваны и стол в центре. Занял очередь, как полагается. Вижу, что система «одного окна», о которой так долго талдычили Власти наши, внедрена в буквальном смысле. Одно окно работает, в остальных шести сидят девочки и щебечут между собой аки птахи. Хотел написать Божьи, но глядя на их габариты как-то такое сравнение кажется некорректным. Оно и верно, кому же кушать хорошо как не людям, которые для Государя денежку собирают?

Сижу, слушаю возмущенных и негодующих. Примерно через полчаса двое человек, бывших передо мной не выдержали и ушли, так что я значительно продвинулся в очереди. Попал за девушкой в куртке канареечного цвета. Оно и удобно – такую куртку из любого угла помещения видно. А вот люди, занимавшие очередь за менее заметными очередниками, потом, спустя час-другой начинали путаться. Доходило до конфликтов. Давненько я такого не встречал в стране нашей. Мало хожу по присутственным местам. Мат и оскорбления были тут обычным делом. Правда, когда начинали возмущаться особенно сильно, то я напоминал, что «Крым наш!» © и светлели лица людей, и забывали они свои мелкие обиды… и обрушивались с гневной критикой не друг на друга, а на налоговую инспекцию, в частности, и Власть нашу, в целом.

Была даже попытка аналога Майдана, прости Господи. Кучка граждан, обделенных местами в очереди, гневно требовала показать им начальника инспекции. Подбивали всех пойти и потребовать работы еще одного окна. Всё вылилось как всегда в России, в «русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Так как никто из сотрудников налоговой инспекции не показал направления к кабинету начальника, а посоветовали недовольным поехать в другой район города в городскую инспекцию и «в течение пятнадцати минут сдать документы там», то вспышка народного гнева сама по себе затихла. Ишь чего выдумали - тут вам не Болотная! В итоге лишь два пенсионера подрались за место в очереди. Были и другие интересные моменты. Например, выяснилось что жене для того чтобы быть женой мужа надо у очереди спроситься. Во всяком случае, именно такой вывод проистекал из перебранки. Точнее одной из перебранок, коих там было не меряно. За такое время в очереди не то, что мужа увести могут… Хорошо хоть детей не успели родить, в очереди стоявши. Хотя, одна беременная там была. Может и родила после моего ухода, кто знает.

В итоге, затратив три с половиной часа времени, попав самым последним перед обедом, оттеснив наглеца, пытавшегося влезть в очередь без очереди (экий каламбур, господа!), сдал я вожделенные документы. Да, только в России надо отстаивать три с половиной часа, чтобы за пять минут сдать документы. Я-то ушел, а люди остались. Причем очередь стала только больше…

Я же, на обратном пути, уже подходя к дому, встретил одного из второстепенных персонажей, описанных мною в «Крестьянских детях». Я шел возле банка. а оттуда выскакивает охранник и бросается меня обнимать. Чуть не врезал ему, а он кричит: «Ты же сосед мой!». Потом только дошло откуда он, когда стал про Плейшнера меня спрашивать. Помните, я писал про соседей-«афганцев»? Вот один из них в банке работает охранником. Какова вероятность встретить человека, которого не видел четырнадцать лет, и который в городе не живет? А ведь стоило написать про него и встретил… однако.